Протоиерей Димитрий Смирнов: «Блуд, разврат и незнамо что». Часть 2
Интервью протоиерея Димитрия Смирнова интернет-изданию "Лента.Ру". Часть 2

Роман Уколов:Роль Церкви в образовании. Вот Вы сказали, что неплохо бы в школьный курс ввести. Не рано ли с первого класса? Не слишком ли много будет…

Протоиерей Димитрий Смирнов: Если Вам рано, давайте со второго.

– Нет, ну хотя бы с пятого.

– Если хотя бы, я согласен.

– Что нужно преподавать в школе?

– Я считаю, что нужно преподавать обязательно духовные и нравственные основы семейной жизни. Предмет номер один.

– Как Вы его себе представляете? О чём речь? Это сексуальное воспитание, половое воспитание? Или что это?

– Нет, Церковь не вычленяет сексуальное воспитание из всего воспитания человека. Человека нельзя разделить. Если человек отделяет секс от семейной жизни, то это уже лишение человека целомудрия. Это не отдельная сфера, это то, что принадлежит семье. И детям в силу того, что половина детей уже безотцовщина, нужен этот предмет. Им нужен, они его хотят, они хотят знать, а им никто не может объяснить. Дома папы нет, они этого не видят, по телевизору показывают Бог знает что, поэтому нужен предмет, нужны подготовленные педагоги. Нужно с этого начинать. Первое – создаётся программа, второе – она апробацию проходит во всех педагогических ВУЗах, начиная с тех, которые готовят педагогов начальных классов. И потом это внедряется, и всё. Дальше уже идут корректировки и программ, и хрестоматий. И так далее, и так далее.

– Место Церкви здесь где?

– Церковь может рассказать о своём взгляде, на чём он основан. У Церкви есть опыт воспитания человека. Церковь воспитала самых лучших людей страны. Сейчас самый лучший человек кто? Это эстрадный певец, который заработает себе на дворец, это самый лучший. А Церковь воспитывает святых. Ни одно сообщество в стране – ни писательское, ни поэтическое, ни музыкальное, ни полководческое – не может похвастаться тем, что оно вырастило святых. То есть нравственно безукоризненных людей, мужчин и женщин, только Церковь. Если нашему государству нужны нравственно безукоризненные люди, как обойтись без Церкви. Никак.

– Но что мы детям скажем в школе на этом предмете? Как знакомиться, как жить?

– Нет-нет.

– О чём?

– Что такое семья. Почему мужчина и женщина, почему два пола, какая между ними разница, зачем это создано Богом. Какой смысл в том, что и пчелы два пола, и у тополя два пола, и у человека два пола, и у рыб два пола, и у волка два пола. Что это значит, почему так сложно.

– Есть и девиации в животном мире.

– Так и называется – девиации. Есть ещё деление. Не лучше ли было бы делиться? И не надо пола.

– Хлопот определённо было бы меньше.

– Ну вот. Почему Бог пошёл этим путём? Это нужно объяснить. Потом нужно объяснить, что такое семья, нужно объяснить, что такое брак, чтоб человек понимал, что такое брак, а что такое семья.

– Хорошо. Бесспорные вещи. Но если Православная Церковь берёт определённое руководство здесь…

– Что значит «берёт»? Да кто ж его даст?

– А как иначе?

– Это не ко мне. У нас есть парламент, вот там интервью берите.

– Если Церковь хочет определённую свою позицию провести по этому предмету, в частности…

– Мало ли что хочет. Мы можем, вот мы сейчас с Вами поговорим, я это выложу в интернет. Хотите – берите на вооружение, пожалуйста. Не хотите – ваше дело. От вас зависит. Если вы хотите выжить в истории ещё хотя бы полвека вперёд, берите. Если вы хотите все погибнуть или думаете, уехав куда-нибудь в Исландию, выжить, ну, пытайтесь.

– Я почему спросил. Ведь у нас, как известно, несколько конфессий основополагающих.

– Основополагающая конфессия у нас только одна. А то, что назвали конфессиями – это есть религии.

– Религии, конечно, религии. Безусловно. И представители ислама точно так же могут сказать: «Мы тоже хотим определённую…»

– Конечно. Потому что взгляд мусульманина на семью несколько другой.

– Сильно другой.

– Не сильно.

– Многожёнство.

– У 99-ти процентов мусульман одна жена.

– Это понятно, но возможность-то имеется.

– Это что, сильно отличается? На один процент?

– Ну если об этом говорить, об этом надо говорить, если мы говорим о семье.

– Зачем нам об этом говорить? Об этом пусть говорят мусульмане.

– Ну как же мы в одном предмете всё объединим? Что мы ребёнку скажем?

– Да очень просто. Очень просто. Как мы объединили основы религиозной культуры. Мусульманин – пожалуйста! Еврей – пожалуйста!

– Раздельное обучение?

– Ну а что такого? Английская группа есть, португальская есть, китайская есть.

– Да ничего.

– Ну и ничего. Но я бы, если б я жил в Ташкенте, пошёл в мусульманскую группу. Мне интересно, что братья-мусульмане говорят о семье и браке. Это очень интересно, не так ли?

– Интересно, это познавательно.

– Да, и я лучше пойму человека на базаре в Самарканде, если я буду знать ислам и буду знать, почему у него такие палатки, а не другие, почему он тюбетейку носит и тюрбан, а у меня шляпа. Мне это очень интересно.

– Ну а вообще в школе сексуальным и половым просвещением заниматься стоит? Именно что касается сугубо сексуальной жизни.

– Нет, опять. Никакой «сугубо» не существует. Только в рамках семьи. Как только это выходит за рамки, сразу начинается блуд, разврат и незнамо что.

– Ну хорошо, как-то объяснить ребёнку, как можно блудить без угрозы для своего здоровья, потому что блудить он скорее всего будет.

– Лучше научить его воровать.

– Ну так он же в тюрьму сядет.

– А здесь сифилисом заболеет.

– Вот обучить, чтоб не заболел.

– Всё равно заболеет. В Америке все дети обучены этому, и количество абортов среди школьниц в 10 раз превышает российские.

– Так, может, плохо учили?

– Ну, знаете, в Америке всё хорошо.

– Да кто Вам сказал?

– Ну не знаю, так говорит наша либеральная пресса, это наше знамя.

– Полно! Вы-то знаете, что такое либеральная пресса.

– Я знаю, что такое нелиберальная, и вообще, что такое пресса, знаю, зачем она существует.

– Хорошо. Об абортах. Очень противоречивая, сложная тема…

– Что ж в ней противоречивого?

– Предлагают их запретить.

– Что, хорошее предложение. И что такого?

– Ну что, безотцовщину плодить? Детские дома опять? Куда ж эти дети денутся?

– Почему безотцовщину? Я готов всех усыновить. И таких, как я, тысячи.

– Тогда бы уж детских домов не было давно, кабы их были тысячи.

– А они сейчас сокращаются.

– Сокращаются, согласен. Очень медленно.

– Ну куда спешить-то? Это дело очень тонкое. Потому что некоторые люди погорячатся, а потом не знают, что делать с ребёнком, они не готовы. Ребёнок, который получил начальное воспитание в детском доме, любого обывателя свернёт в бараний рог.

– Это так.

– Для некоторых американцев единственный выход из такой ситуации – это его убить, Вы же знаете. В машине оставляют.

– Бывает.

– Специально. Я не могу поверить, что оставил, забыл. Потому что безвыходное положение, не знает, что делать. Это очень непросто, тут нужна очень планомерная работа, формального подхода тут быть не должно.

– Но что будет, коли мы запретим аборты? Женщина идёт на аборт не по какой-то там прихоти: а вот, почему бы мне аборт не сделать?

– Сто лет назад не было абортов. Это были единичные случаи на сотню тысяч человек. Всё зависит от того, как воспитаем девочку и мальчика. Надо воспитывать. Вот здесь уже да – с восьмого класса. Аборт, его последствия, контрацептивы, их вред, абортивные контрацептивы, что такое экскорпоральное оплодотворение. Чтоб у деток к 11-му классу всё от зубов отскакивало. Чтоб они, когда им предлагают жить вне брака, сказали: «Нет, извини, браток, ты меня очень любишь? Отлично. Пойдём в ЗАГС в понедельник, а через месяц распишемся. Если мы верующие, пойдём ещё в синагогу совершим религиозный обряд бракосочетания. Если мы мусульмане, пойдём в мечеть, если мы православные – в церковь, если мы с тобой буддисты – в дацан. И совершим обряд, и закатим свадьбу, и будем жить до смерти вместе». Всё.

– Просто как у Вас всё.

– Конечно просто, так и было, во всём мире так было просто. Это проблемы теперешние, когда в абортах у нас несколько населений России уничтожено с 1920-го года.

– Так неспроста ж оно пошло-то.

– Неспроста. Сначала уничтожили всю плеяду русских акушеров-гинекологов, потом воспитали новых. Русские гинекологи отказывались делать аборты. Это непросто. Всё непросто. Нужно воспитывать новых.

– У нас же одно время были запрещены аборты.

– Не запрещены, они были очень сильно ограничены. Полного запрета не было.

– Да, очень сильно ограничены. После от этой практики отказались тоже не от хорошей жизни.

– Мы не знаем, почему.

– Увеличилось количество криминальных абортов, очень большое количество женщин погибало в результате этих криминальных абортов.

– Мы не знаем статистики.

– Ну статистика есть, она была.

– Если бы тех детей, которых мать не хочет, предложить тем женщинам, которые не могут иметь детей, этот вопрос решится в течение недели. Но ребёнок стоит денег. У меня одна знакомая, врач, пыталась забеременеть в течение 10-ти лет. Ничего не вышло. И она в доме ребёнка захотела взять. Ей сразу объявили – миллион. Ей это дорого. Вт эти все проблемы надо снять. У нас уговаривают молодых мам не оставить ребёнка себе, а оставить его в роддоме. К каждой роженице подходят со словами: «Зачем тебе это надо?», как будто это грязная пелёнка, а не живое существо. Вот это надо снять. Для этого нужно воспитать новое поколение врачей, которые будут любить детей, которые будут за каждого ребёночка бороться, для которых это будет драгоценное существо. Это их гражданин России. Тогда население будет прирастать по пять миллионов в год, у нас не будет проблем.

– А они есть?

– Аборты? Есть.

– Нет, проблемы с населением.

– У нас? Да через 50 лет нас не будет как государства.

– Да вряд ли.

– Я Вам говорю.

– Да нет, я так не думаю.

– Да ну что Вы! Мы не удержим эту страну. Мы на пороге демографической ямы. Скоро детские садики опять были пустые, как это было в 90-х годах и первые классы школ. Это вот, на пороге уже стоит. Я точно не помню год, я не демограф, но это можно у демографов спросить. У нас небольшой сейчас прирост. Но самих родящих женщин мало будет. Так что… Вот профессор Антонов, один из крупнейших наших демографов, подсчитал: чтобы нам сохранить популяцию 140 миллионов до конца века, нам нужно, чтобы все семьи, которые есть сейчас в наличии, родили по восьмому, только тогда нас останется 140 миллионов, как сейчас. А чтоб был прирост, как во время царствования императора Николая II, на 60 миллионов, у нас такого ресурса нет. Да и по восемь-то не родим, здоровья такого нет уже. Просто физически. У нас вот в приходе никто абортов не делает, а восемь и больше детей только в трёх семьях.

– Ну я думаю, дело-то не только в физическом здоровье, здесь ещё и социальный аспект. Просто эту семью надо же содержать.

– Наплюём на социальный аспект.

– Ну как же наплевать на него?

– Ну так: представим себе, что государство платит многодетной матери такую же зарплату, как директору, плюс бухгалтеру, плюс повару, плюс воспитателю детского сада.

– Представить-то мы можем.

– Ну вот представим. А у нас всего многодетных семей четыре процента.

– Так мы же хотим, чтоб их больше было.

– И Вы думаете, они сразу появятся? Должна в мозгах произойти революция, а лучше сказать, покаяние.

– Надо, чтобы государство было к этому готово. Глядишь, оно и пойдёт, одно за другим потянется. Государство же молчит, оно ж ничего не говорит.

– Нет, оно говорит.

– Ну материнский капитал объявили, ну да, хорошо.

– А президент заявил, что нужно нормой сделать три ребёнка в семье, это он сказал. Последние 80 лет такого вообще не звучало, это просто прорыв.

– Ну так надо, чтобы слова президента кто-то услышал, начал реализовывать.

– Страна услышала, я услышал.

– Ну Вы услышали. Но мы начнём рожать, а бухгалтер, а директор, а повар? Надо же, чтобы государство предложило: вот вы, женщины, рожайте, а мы вам оплатим. Такого же нет.

– Ведь народ – источник власти, народу надо активизироваться. Иначе будут проблемы. Вот, например, взять нашу родную Украину. Какая-то небольшая группа людей вышла на Майдан, сменила власть. Все молчат. Все молчали. Теперь они пожинают плоды. Дальше эти плоды будут становиться всё горше, горше, горше. Никакой перспективы улучшения ситуации нет. Так же и здесь надо смотреть, что происходит, надо думать. Мы же в окружении совершенно недружественных людей, а у нас слишком богатые недры. И кто это будет защищать-то? Я понимаю, у нас была бы пустыня Сахара, непреступные горы, Альпы были бы, ну тогда ладно. А у нас золото, нефть, газ, лес и бриллианты.

– Что делать с верующими матерями, которые своих детей, вместо того, чтобы везти в больницу, в поликлинику, ведут на лечение в церковь к священнику? Такие случаи, к сожалению, нередки.

– К священнику – хорошо. Священник им обязательно скажет: «Идите скорее к врачу». А сколько среди жён артистов таких, которые, когда артист попадает в беду, начинают обращаться к экстрасенсам, к астрологам, к колдуньям, к Джунам и губят мужей. Это есть в каждом. При чём тут верующие? У нас вся страна, 62 процента населения (я где-то прочёл), верует в астрологию. Это значит, человек находится в бреду. А наше родное телевидение, особенно Первый канал, предоставляет слово астрологам: «А теперь астрологическая страничка!». Или как там у них называется?

– Прогноз астрологический.

– Или вот прогноз. Сеют густопсовое суеверие. Люди-то по-прежнему верят, раньше верили печатному слову, сейчас верят тому, что скажут по телевизору. Ну верующие тоже могут этому поддаваться. А батюшка – это как раз тот человек, который в этом во всём понимает. А нормальный священник всегда к врачу отправит. Я раньше вообще с психиатром в очень тесном контакте работал. Сейчас это просто бесполезно, невозможно человека отправить в больницу, даже если он в остром состоянии психоза. Это надо, чтобы он с ножом начал бросаться, вызывать милицию. Пока не бросается, то ничего не сделаешь.

– А приходят женщины-прихожанки, может быть, не прихожанки, а вообще, посоветоваться по каким-то семейным вопросам, в частности, по вопросам аборта? Или с этим в церковь не заходят вообще?

– Нет, у меня был за 37 лет только один случай, когда я не убедил женщину, говорящую, что у неё складывается ситуация, что ей надо делать аборт, отказаться от этой затеи. А так – стопроцентно

– Но приходят?

– Бывает. А по семейным – не один раз в день. Постоянно женщины приходят. И мужчины.

– С какими проблемами? В чём они просят совета?

– Ну как: «У нас дошло до развода. Можете помочь?». Я говорю: «Как нечего делать».

– И?

– Выслушиваю обе стороны и объясняю, кому от чего нужно отказаться. И жизнь налаживается.

– Замечательно. Очень часто последнее время при выступлении священников приходится слышать слова: «враги», «антихристы», «дьяволы», «сатана».

– Есть такие существа.

– Это понятно, но всё чаще о них начинают говорить.

– А враг-то наступает.

– Антихрист?

– Конечно. Ну, например, возьмём все вот эти процессы, происходящие вокруг 62-х полов, которые насчитали в Европе. Разве это не дьявольский продукт? Как один торговец газетами сказал, что Бог сотворил Адама и Еву, а не Адама и Стива. Такой простой здравомыслящий человек.

– То есть гомосексуализм – это проявление…

– Сатанизма.

– Сатанизма? Содомия?

– Конечно. Знаете, что случилось с Содомом и Гоморрой?

– Плохо всё закончилось.

– В курсе. Ну вот, а Церковь хочет предохранить людей от этого, сохранить. Поэтому мы трудимся, чтобы разъяснять. Но Церковь не против грешника, а против греха. Вот это надо разделять. Многие возмущаются: Церковь против коммунистов! Да ничего подобного! Церковь за коммунистов, она хочет, чтоб они прозрели, наконец. Никаких плохих чувств к коммунистам не испытываем.

– Вы молитесь за них?

– А почему нет, если приходят, просят. Я вообще не спрашиваю о партийной принадлежности, меня это не очень интересует. Но я ещё никогда не ударил человека за то, что он коммунист или либерал.

– Я не о том. Вы как священник в своей ежедневной молитве или, может быть, воскресной молитве молитесь за заблудших, за тех же коммунистов, чтоб они прозрели?

– Ну прям вот так целенаправленно за коммунистов, конечно, нет. Ни за коммунистов, ни за фашистов. В этом нет никакой нужды. Мы молимся о мире всего мира, о всех вообще людях.

– Как Вы относитесь к людям, политикам прежде всего (это чаще всего с ними случается), которые используют Церковь для какого-то своего политического пиара. Вот взять, например, господина Милонова, который к Церкви не имеет ровным счётом никакого отношения…

– Почему? Он крещёный человек.

– Крещёный – одно дело, но он выступает с позиции Церкви, он говорит, что для Церкви хорошо, а что для Церкви плохо.

– Ну можно подписаться под всем, что он предлагал и ради чего старается. Он молодой человек, немножко романтичный, некоторые вещи делает довольно наивно, но всё равно это всё, мне кажется, вполне мило. Во всяком случае, та травля, которая вокруг него, недостойная совершенно.

– Ну я не думаю, что это травля, вряд ли.

– Ну да, если б такое против Макаревича…

– Да, вот это травля.

– А, я понял, когда против Макаревича, тогда травля, а против Милонова – нет, это не травля. Отлично.

– А я объясню и мотивирую свою точку зрения.

– Да пожалуйста.

– Макаревичу запрещают играть концерты.

– Кто?

– Те люди, которые организовывали концерты, кто у них там в домах культуры.

– Кто организовывали, так это их право. Ты устрой собственный продюсерский центр и играй.

– Ну он приезжает на гастроли, ему сначала разрешают: «Хорошо, мы с Вами договорились, проведёте здесь концерт», а потом: «Нет, Вы знаете…»

– На да, потому что видят, что он пошёл совершенно не туда, куда считают нужным устроители этого концерта. Это совершенно обычная вещь, это везде так, по всему миру.

– Ну это же что-то среднее между цензурой и, простите, мракобесием.

– А что такое цензура? Я за цензуру.

– Ну это некрасиво, это плохо, это запрет. А практически любой запрет – это плохо.

– Да? А на героин?

– А это хорошо. Поэтому я и сказал – практически любой.

– А где та грань, которую надо провести между запретом, который «хорошо», и запретом, который «плохо»? Как обычно говорят.

– Это сложная работа.

– Ну пусть работают. А пока будет так. Демагогия. Запрещать нужно всё плохое, а разрешать – всё хорошее.

– Макаревич поёт песни, что ж тут плохого? И хорошие песни, надо признать.

– Я не знаю, не слышал ни одной.

– Хорошие, я слышал, поверьте, я дурных песен не слушаю.

– Я же не знаю Вашего вкуса.

– А Милонову никто ничего не запрещает, он прекрасно себя чувствует. Более того я скажу, мы, журналисты, его любим, потому что он постоянно даёт повод для каких-то статей, для каких-то новостей.

– Ну тогда и хорошо.

– Нет травли на него, мне кажется.

– Я так наблюдал его, он горячится, бывает. Ну вот видно, что человек искренний. Таких людей в политике немного, обычно все «четыре пишем, два в уме». А он, что у него на сердце, то и говорит. Ну и дай Бог. Во всяком случае я ему очень благодарен за то, что с него в Петербурге начался этот процесс противодействия пропаганде гомосексуализма для деток. Ну, правда, меня поражает это чудовищное наказание для бедных представителей ЛГБТ-сообщества: штраф – пять тысяч рублей! Это же можно с ума сойти! Это просто фашизм. Пять тысяч рублей за пропаганду детям педерастии! Такая сумма чудовищная, просто трёхэтажная!

– Ну курочка по зёрнышку, сегодня пять тысяч, завтра пять тысяч, послезавтра пять тысяч – вот и обнищал.

– Если один. А если их пятьсот? Пятеро скинулись по тысячоночке, провели пропаганду, потом ещё подошли другие, ещё по тысяче скинулись, вот они зёрнышки и будут.

– А какое наказание было бы нормальным, адекватным?

– Ну я не юрист.

– Ну юристы это пусть уже потом в кодексы вписывают.

– Нужно так, чтобы задача прекращения этого действия была бы выполнена. Вот что надо. Ведь задача общества – не суровость наказания, а чтобы избыть навсегда какое-то явление.

– Эффективность наказания.

– Пожалуйста, можно так сказать.

– Какое может быть наказание эффективно?

– Да любое.

– Пять тысяч – неэффективно.

– Нет, вот пока действует как-то всё-таки. Даже какие-то акции на улице сюда подпадают. На улице могут быть дети? Могут быть. Всё. Очень, по-моему, умно сделано. Просто меня поражает, что такая катастрофически огромная сумма. И вой такой поднялся от Канады до Новой Зеландии, публика возмущена: пять тысяч рублей! Это сколько долларов-то?

– Пять тысяч? Да сейчас уже сколько там, сто долларов. Сейчас пятьдесят рублей доллар.

– Ну примерно так, да. Ну так сколько долларов-то, получается?

– Пятьдесят рублей…

– Да, сто.

– Сто долларов.

– Чудовищно. Наверно, если б те, кто визг поднимал, знали, они б умерли от смеха.

– Ну может быть, может быть. Кто критикует Церковь у нас сегодня?

– Ну как? Неверующие люди, не понимающие – но они и не обязаны понимать – природы Церкви, её задач перед Богом. Люди, которые не читают и не понимают церковных документов. Сколько раз я слышал: обвиняют наше священноначалие в чём-то, хотя в документах об этом уже давно сказано. Например, Церковь о суррогатном материнстве высказалась уже больше десяти лет назад. Уже давно всё сказано. Люди спят, не знают, не слышат, к сожалению. Просто время от времени происходит такой вброс, и начинается.

– Ну суррогатное материнство вообще очень сложный вопрос.

– Да что там? В Германии – тюрьма. Страна, пережившая фашизм, тюрьмой карает. Почему бы нам не последовать? Во Франции просто запрещено, но не тюрьма, а там ещё какие-то репрессии. Нет, мы должны обязательно поставлять на весь мир, в основном педерастам, наших детей.

– А экстракорпоральное оплодотворение?

– Также десять лет назад об этом Церковь высказалась.

– Но здесь-то что плохого?

– А, что плохого? Сейчас скажу. Помимо того, что это вообще вмешательство в дела Божии, каждое экскорпоральное оплодотворение связано ещё с пятью абортами, потому что оплодотворяют пять-семь клеток. И им не дают развиваться. Либо их потом редуцируют, либо их креацинируют, то есть замораживают, и потом делают с ними незнамо что. Мы не знаем, что с ними делают.

– Но это клетки, это не люди.

– Нет, это уже люди.

– Это, может быть, эмбрионы.

– Так эмбрион – это человек.

– Это не человек, ну что Вы!

– Нет, наука говорит, что это человек. Спросите у любого биолога, у любого. Вот возьмите любого биолога и спросите.

– Новорожденного-то человеком ещё трудно назвать, ибо у него нет сознания.

– Некоторых людей, которых встречаешь на улице, вообще трудно людьми назвать.

– Согласен.

– Некоторых политиков трудно назвать людьми, некоторых артистов трудно назвать людьми. И так далее. Но одно дело трудно, а другое дело – факт. Речь идёт исключительно о медицинском факте, не юридическом, потому что без бумажки ты букашка. Если у тебя нет свидетельства о рождении, ты не человек, мы это знаем. В курсе. Но то, что эмбрион является человеком – это медицинский факт. Уникальный человек, которого никогда не было на земле, который несёт в себе гены определённого отца и матери. Этот человек принадлежит определённому народу, у него есть и дед, и прадед, и прапрадед, он принадлежит роду, у него есть родственники на этой земле. Он мог бы быть Суворовым, Пушкиным, Мусогским.

– В таком случае, женщине, которая пошла бы на экстракорпоральное оплодотворение по причине бесплодия, что делать? В детский дом?

– Ну конечно. Сделать ребёнка счастливым. А около 20 процентов детей после экскорпорального оплодотворения страдают психическими заболеваниями. К сожалению, это так. Но тех, кто из ЭКО сделал бизнес, это не волнует. Главное, одна процедура – получили деньги, повторим, потому что не получилось, опять деньги. Пока платят, они будут это делать. Главное – деньги. Вот это плохо.

– А что хуже – деньги или вмешательство в дела Божии?

– Ну конечно, вмешательство в дела Божии. Просто такой аргумент для них не существует, поэтому я его не произношу.

– Мне, как человеку не очень близкому к Церкви, сложно понять, что у Бога был умысел оставить эту женщину бесплодной.

– Именно. Или Он считает, что она не дозрела. А вот она поживёт, помолится, покается. Мы же не знаем ни о её скверных привычках, мы не знаем, как она ведёт себя дома. Мы этого ничего не знаем. Мы только знаем, что у неё желание. У тебя желание стать матерью? Да усынови сироту, и станешь. У меня десятки детей, и они мне все родные. И даже и умственно убогие из-за алкоголизма родителей, я их люблю ещё больше. Ну так и что? Я их и кормлю, и пою, и одеваю. Сейчас отправляю их на море, на Азов, купаться на два месяца.

– Хорошо.

– Да. Один мальчик, Миша, говорит: «Уйду от вас!». Я спрашиваю: «Миш, куда?» – «Хочу к маме». Я напоминаю: «Ну мама ж тебя сама сюда привезла» – «Всё равно уйду» – «Ну и что с собой возьмёшь?» – «Возьму тумбочку». Я возражаю: «А тумбочка, она же здешняя» – «И ещё возьму море». Море полюбил, в прошлом оду ездил, забыть не может. Вот так. Так что каждый человек может сделать ребёнка счастливым. Каждый. Представляете, взять всех, и разобрать! Потрудиться, жизнь на него положить, вылечить его, помочь ему. Вот это дело достойно человека. Говорят: «Вот, своего». А если свой родится больной? Сколько ж больных детей оставляют, не хотят. Как будто он виноват.

– Как нам понимать людей, которые заявляют, что Церковь сливается с государством.

– Слушайте, Вы ж повторили все штампы нашей прессы. Я вот этого ждал, думаю, когда же будет «сливается с государством»? А у Вас своих нет мыслей? В газетах, бред всякий сочиняют, и Вы этому привержены? Я вижу в глазах Ваших ум.

– Я не согласен с этой точкой зрения.

– Ну а тогда зачем мы будем это обсуждать?

– Мы сейчас с Вами на территории храма. Этот храм принадлежит государству, а не Церкви. Государство не отдало Церкви этот храм, хотя не государство построило, а сделало в нём склад Академии Жуковского, где хранили мясо, крупу, болты всякие, шмотки. В верхнем этаже окна были выбиты, крыша протекала, храм изуродовали. Мы десятки миллионов потратили своих денег на реставрацию государственного храма. И это что, дружеское слияние? Мы благодарны, что дали нам служить, но он государственный. В любой момент скажут: «Знаете, всё. Как написано? Бессрочное пользование. Срок не указан. Всё, срок кончился. Auf Wiedersehen. Теперь здесь будет пивбар или салон, допустим, Майбаха. Разместим автомобили и будем ими торговать. 25 лет прошло. На территории нашего храма расстреляно 80 человек. Один епископ, один священник. Священник – выдающийся проповедник, он служил в храме Василия Блаженного, отец Иоанн Восторгов. Расстреляно два министра, два сенатора. Царский министр МВД, министра юстиции. Вот это какое место.

– Я почему спросил. Мне вот интересно, хотела бы Церковь слияния с государством?

– Нет, спасибо, уже было.

– Когда? Дореволюционный период Вы имеете в виду?

– Конечно.

– И это было плохо?

– Ну это было лучше, чем при советской власти, безусловно. Но это была не свобода. Главой Церкви был император.

– Не худший глава.

– Императоры разные бывали. Бывали императоры, которые колокола сбрасывали. Или запрещали определённые виды церковной архитектуры. Были императоры, которые запрещали постригать в монахи.

– Которые?

– Например, Пётр Алексеевич.

– Запрещал в монахи постригать?

– Да, только отставных солдат. 25 лет отслужил – куда его девать? В монастырь. Вот только их.

– Своего рода социальная политика.

– Нет, как это обозвать, это я не хуже Вас придумаю. Я просто говорю, как вёл себя император по отношению к Церкви. Вот сейчас у нас гораздо больше свободы, чем было когда бы то ни было. Я, например, не представляю такого интервью сто лет назад. Да и вряд ли какой-нибудь священник отважился б. Это всё нужно было в консистории утверждать, там была определённая государственная цензура. Там был обер-прокурор Святейшего Синода – бывало даже, что человек неверующий. Это была ситуация некомфортная, как бы сейчас сказали.

– А с точки зрения финансирования?

– А государство никогда Церковь не финансировало, кроме военного духовенства. Священники, когда шли на службу в армию, жизнь свою отдавали, они получали жалование на уровне капитана.

– Просто когда главой Церкви был государь-император, Церковь имела достаточно обширные владения и финансовые источники.

– Это жертвовали прихожане. И сейчас мы живём на эти же самые пожертвования, а уж никак не на деньги государства.

– Я имею в виду земли монастырей.

– Земли все отобрали.

– Отобрали.

– Отобрали не первый раз.

– Эти же земли сейчас государственные?

– Конечно.

– А было бы неплохо, чтобы они стали церковными при участии государства? Если Церковь соединится с государством?

– Слишком дорогая цена, понимаете. Если государство даёт какие-то преференции, оно потом берёт за горло.

– О смелых священниках. Есть такой персонаж – господин Охлобыстин.

– Есть.

– Да, спорный, многогранный, талантливый, интересный яркий человек. Как уживается в нём священник и актёр?

– Это Вы к Ивану Ивановичу обратитесь, он Вам всё расскажет.

– Нет, ну для Вас как для священника его облик, его образ не порочит священноначалие?

– Нет, не порочит. Он такой милый человек-то.

– Понятно, что милый, с этим никто не спорит.

– Ну вот, поэтому и не порочит. Он никогда ещё даже не то, что кости, а горелой спички в сторону Церкви не бросил, и бросить не может.

– Ну а то, что он играет, то, что он лицедействует, все эти его сериалы?

– Ну что, большая семья, он привык жить побогаче, чем можно у нас прокормиться. Если б священники, как Вы говорили, ездили только на крутых машинах, он бы давно ездил на этих крутых машинах. Что-то ничего не вышло, вернулся к своей очень высокооплачиваемой работе. Церковь вообще никого не осуждает. Богу угодно, чтоб мы друг друга не осуждали, а жизнь принимали такой, как она есть.

– Церковь осудила P…y R…t, ой как осудила.

– Не их.

– Кого?

– Их поступок. Поступок безобразный, как сказал Медведев Дмитрий Анатольевич, потом подтвердил Путин. Потом все уже высказались, насколько этот поступок безобразный. Без того, чтобы осудить этот безобразный поступок, у нас ни на телевидении, ни на радио не выступил ни один человек, все только осуждали этот поступок. А судья вообще два года дал, теперь можно спокойно жить. Кто хочет два годика – пожалуйста, пляши в церквах, получишь два годика.

– И вот что сразу щёлкает у меня в мозгу. Эти две-три, грубо говоря, женщины.

– Четыре.

– Четыре.

– А вообще их было шесть. Двоих не поймали, решили, хватит четверых.

– Да. Но мы говорим о тех, которые были осуждены реально.

– Реально три. Одну отпустили потом.

– Да-да. Три молодые женщины, одна или две с ребёнком маленьким, отправились в колонию на два года.

– Ну и что?

– Примерно в то же время дочь какой-то чиновницы, по-моему, в Волжске убивает одну девочку…

– … делает калекой другую. Я видел в новостях.

– Да, на машине. Калечит на всю жизнь другую, бросается осматривать свою машину, вместо того чтоб вызвать скорую помощь, и получает какой-то слабый срок с отсрочкой приговора на 14 лет, потому что у неё маленький ребёнок. Вот нет ли здесь какого-то диссонанса?

– Конечно есть.

– Говорит ли это о том, что общество выпад против Церкви воспринимает более остро, чем выпад против жизни человеческой?

– Да нет, этот случай с дочерью одной чиновницы имеет место быть в силу того, что люди, связанные с аппаратом, очень часто остаются безнаказанны. Вот недавно тут на каком-то совещании по футболу Анатолия Эдуардовича показали. То есть уже человек при работе, футболом занимается. И всё вроде ничего. Вот, народ, конечно, это возмущает. Но а если б она подошла, что бы это изменило?

– Да ничего бы не изменило.

– Я ещё не знаю, как я бы себя повёл, не дай Бог бы такое случилось. Знаете, вот я как-то перевернулся два раза через крышу, а после этого, пока я стоял на обочине, меня ещё сшибла машина, я улетел ещё на газон. А потом подошёл милиционер говорит: «Пострадавший-то где?». Я сразу не понял, что он обо мне говорит, потому что у меня не было никакого страдания, кроме утраты автомобиля. Полный шок, когда ты там через крышу летаешь, а после этого тебя сшибают.

– Я понял, о чём Вы говорите.

– И потом, показывали же её лицо, лицо разбито. Но всё равно, конечно, нет чувства, что справедливость какая-то восторжествовала. Поэтому слава Богу, что есть такие процессы, в результате которых всё-таки возникает чувство другое – что справедливость есть. Если б всё было в таком плане, то было бы трудно жить. Когда дают восемь лет условно за какие-то страшные грехи, это, конечно, выглядит дико. Само словосочетание «восемь лет условно»…

– Да, само по себе потешно.

– Да. Как судья спит после этого и кто ему звонил, это всё очень сложно понять.

– Отец Дмитрий, не смею более Вас задерживать.

– Ну, на такой счастливой ноте.

– Получился очень хороший, содержательный разговор. Спасибо за то, что уделили время. И надеюсь в следующий раз ещё побеседовать с Вами.

– Пожалуйста.



NB! Протоиерей Димитрий Смирнов не участвует ни в одной из социальных сетей.
Дорогие братья и сестры! Наш мультиблог существует только благодаря вашей поддержке. Мы очень нуждаемся в вашей помощи для продолжения этого проекта. Помочь проекту
Комментарии.

    Комментариев 5

    1. Valentina Sin:

      А мне журналист понравился. Я считаю, он не подготовился плохо, а просто соглашался с мнением Батюшки, поэтому и не спорил. Может этот разговор повернет его жизнь. Один Бог знает. Батюшка за весь разговор никого не осудил. Будем брать с него пример.

    2. Анна Вихляева:

      Почему вопросы то у всех журналистов одинаковые?

    3. Димитрий Т.:

      Очень интересно и забавно смотреть как сталкиваются в одной передаче люди с противоположным мировоззрением. Один с истинным, просвещённым и неповреждённым — другой с искажённым, испорченным и потемнённым.

    4. Iya:

      Вопросы всем известные,очень грамотно батюшка ответил, вложил всю душу в беседу с этим человеком. Видно,что журналист подготовился, но поверхностно, как все журналисты, возразить то и нечем, одно только «я так не думаю», на белое-черное, и наоборот, даже новорожденный для него не человек,т.к.сознания еще нет, смешно, если у кого-то отшибет сознание, то вполне можно его назвать не человеком, что-ли.

      • Димитрий Т.:

        Очень верно заметили относительно «не человека, если отшибёт сознание»… Верная мысль и сопоставление. Спаси Бог. Возьму на вооружение..))

    Написать комментарий

    Вы должны войти как зарегистрированный посетитель, чтобы оставить комментарий.