Алексей Николаевич Смирнов. Часть I. Родители отца Димитрия. Воспоминания о Батюшке

На Мультиблоге открывается новая рубрика – «Воспоминания о Батюшке». Гости программы, близкие и друзья нашего дорогого отца Димитрия, делятся своими воспоминаниями о нём. Первый гость – родной брат батюшки Алексей Николаевич Смирнов. Часть первая – "Родители отца Димитрия". Ведущий – протоиерей Илия Шапиро. 12 февраля 2021 года.
Часть вторая: Служение отца Димитрия

Протоиерей Илия Шапиро: Здравствуйте, дорогие братья и сёстры. Сегодня у нас такое особое послушание… Послушание это уже несколько месяцев нам дано: после смерти дорогого батюшки Димитрия мы собираем факты, свидетельства о его жизни. От самых разных людей. И, конечно, никогда это собирание не окажется полным. Потому что отец Димитрий настолько глубокая и многогранная личность, настолько яркое явление в нашей жизни, что о нём говорить можно бесконечно. Мы сегодня пригласили дорого нам человека – и дорогого батюшке человека – его родного брата Алексея Николаевича Смирнова.

Мы очень рады Вас видеть, Алексей Николаевич. И очень многое хотели бы узнать – что возможно, конечно. Не всё возможно открыть для широкой публики, это естественно. Но свидетельства из жизни семьи – это особые свидетельства. Кто ещё может рассказать о батюшкином детстве, о его юности, о его становлении как личности? Мы застали его только в его служении… И с этой стороны Вам есть что рассказать, мы знаем. Так что давайте начнём. С чего-нибудь. Даже, наверное, не с детства, а с памяти о родителях, о прародителях… Прошу Вас, Алексей Николаевич.

Алексей Николаевич Смирнов: Спасибо. Но перед тем, как рассказать о родителях, я хотел бы поздравить, в том числе и Вас, отец Илия: вчера родился внук отца Димитрия, которого он очень ждал. И назовут его в честь Михаила Горецкого – Михаил. Причем какой тут был интересный момент: матушка показала книгу, которую уже подписал отец Димитрий некоторое время назад, где написано: «Лизоньке и Мишеньке». Так что такой вот промыслительный и отвергающий всякие сомнения о том, как назвать младенца, факт. Это связано с тем, что дочка Маша познакомилась со своим будущим мужем как раз вот у вас.

И вот теперь я бы хотел рассказать сначала, если позволите, об отце всё-таки. Он по характеру мне ближе, чем мама. Я объясню – почему. Хотя в нас черты обоих родителей-предков есть.

Мой отец был в каком-то смысле человек уникальный. Я это понимал уже в юности. В детстве казалось всё естественным, такие родители и должны быть. Они просто сильно отличались от нашего окружения. Но потом я понял всё-таки, что некая уникальность в моем папе (и маме) – она присутствует. Редкое качество, которым он обладал. Это вот такая кротость. Она даже какая-то была... патологическая, если можно так выразиться. Человек, который никогда не гневался. Он мог быть чем-то недоволен, это видно было по выражению лица. Был очень молчалив. Когда он что-то говорил – это он, как правило, отвечал на вопросы, даже в больших компаниях. Такое редкое качество. Ему было что сказать, потому что, когда его вопрошали, следовал такой... монолог. Надо сказать, что друзья его ценили. И очень все любили. Но любили как-то… Как ребёнка! Так немножко к нему относилась и наша мать. И мы – в том числе. Один наш знакомый художник сказал: «Если Колю вывести в цирк, то ему ничего не надо будет делать. Все и так будут смеяться». Потому что он был ещё и такой комической фигурой. Несмотря на это он обладал таким тонким чувством юмора и иронии некоторой… Вообще в наше советское время без иронии жить было очень трудно.

А наш дед – Николай Васильевич – математик.

- Известный математик, в Стекловском институте работал…

- Да, он был известным. Работал в институте Стеклова, заведовал отделом математической статистики. Был такой знаменательный случай, который, по-моему, отец Дмитрий тоже приводил. Это вообще анекдот – когда он получил Государственную Премию… Расскажу так: звонок в дверь, дочка его открывает – никого нет. Смотрит на уровне глаз – никого нет. Опускает глаза – и видит место пониже спины… И на этом месте красуется медаль! И он таким образом – задом – вползает в дом. То есть тут проявляется его отношение к Сталинской премии, его юмор и вообще его отношение к жизни, которое по-другому и не могло в такое время выражаться.

- Далёкий от конформизма!

- Далёкий. Потому он и не вступал никогда ни в какие партии-профсоюзы. Поэтому его не выпускали за границу. Хотя и приглашали. И, конечно, о своём отце он всё знал…

- Отец – это священномученик Василий Смирнов?

- Да. Отец – это был как раз Василий Павлович. Священномученик, который покинул семью, чтобы её не компрометировать. Отец его очень любил. Он поседел уже тридцати лет от роду. Был седой абсолютно. Это всё отразилось на его здоровье… И достаточно рано умер. Мне казалось, что он умер глубоким стариком. А ему было всего шестьдесят пять лет, дедушке. Он ходил с палочкой, хотя был высокого роста…

- А папа?

- Папа математиком не стал. Но он вообще был характером – вольный художник. Его то ли мама заставила закончить техникум радиотехнический, то ли… По крайней мере, она в этом участвовала, потому что сам он никуда бы не пошёл. Он увлекся музыкой до женитьбы, и даже про него присказка такая была: «Ну был бы парень глупой – так ведь нет!..». Это отец его про увлечение музыкой и про раннюю женитьбу так ему сказал.

- Но вот то качество, что он отвечал на поставленные вопросы, мне напоминает высказывание самого батюшки, отца Димитрия. Батюшка говорил, что первая степень смирения – это строго отвечать на поставленный вопрос. У батюшки это, можно сказать, из семейного опыта.

- Да. В то же время отец наш не был воцерковлённым в полном смысле этого слова. Хотя он соблюдал все посты. За ним и мы начали соблюдать. Несмотря на свою кротость, он был человеком таким... отзывчивым и довольно мужественным. Я могу привести такой пример, который я узнал, когда он уже почил, отец наш Николай Николаевич. Его сослуживец. рассказал такую историю: у них на работе было что-то типа товарищеского суда - кто-то у них там провинился. Я не помню детали, но кого-то осуждали, обвиняли… Все молчали. И отец – единственный! – вышел на трибуну и выступил в его защиту. Привёл какие-то такие аргументы, которые никому и в голову не приходили. Короче – он его защитил. Такие случаи бывали и в нашем детстве. Потому что мама нам поддавала. И было, надо сказать, за что (я некоторые вещи расскажу). А отец нас всегда защищал. Хотя отец, вроде бы, должен быть строгим.

- Уже вырисовывается портрет батюшки.

- И с Митей тоже был такой интересный случай. В школе он, конечно, дрался, и мы все дрались. Но он был такой шебутной, хохмил и доставлял неприятности учителям. И вот однажды вызвали, конечно, отца: «Приходи с отцом!» Ну, он, отец, пришёл. И начала учительница рассказывать, что Митя такой-сякой. Он, мол, то, он – это… Отец так стоит, улыбается и молчит. Учительница довольно долго ему рассказывала. Какие-то всё более более жёсткие примеры приводила. Я уже не помню канву этого всего разговора, но всё та же реакция у отца: стоит, так же улыбается и молчит. Тогда учительница поняла, что результат нулевой, и отпустила их. После этого она уже никого не вызывала. Даже маму.

- Видимо, думала, что если папа такой, то какова же мама.

- Да. Видимо, так и подумала.

А про маму что можно сказать?.. Отец Дмитрий как-то в проповеди сказал: «Есть женщины в русских селениях: коня на скаку остановит…А наша мама – она на ходу остановит локомотив». В каком смысле – да. То есть если она ставила перед собой задачу и она этому человеку хотела помочь, то она добивалась всего каким-то своим характером, волей. Несмотря ни на что. Её любовь к нам, конечно, была безграничной. И к отцу то же самое. Во-первых, она имела педагогическое образование. Окончила учительский институт. Даже немножко в школе преподавала – русский язык и литературу. Но недолго. Потом ей пришлось уйти работать в детский сад, потому что Ваня родился. Он маленький был, его нужно было как-то пристраивать. Мы жили очень бедно. В детском саду его можно было кормить, и плюс был ещё в том, что в детском саду оставался суп, который выливали в помойку, – и она нам этот супчик приносила домой.

Но я хотел вот ещё о чём сказать: её такая грамотность, её воля позволяли ей иметь авторитет даже в бараке.

- То есть вы жили в таких условиях?

- Да, мы жили в бараке. Причём эту комнатку в бараке выбил наш дедушка. Это недалеко от института Стеклова. Чтобы нам отдельно жить, он и выбил комнатку в двухэтажном здании, в котором жили строители Москвы, бывшие крестьяне. Им тоже некуда было в это время деться. После коллективизации этой всей и раскулачиваний всяких все потекли в Москву. И вот наша семья в этом доме оказалась. По такому блату дедушка выбил такую комнату!..

- Это современному человеку непонятно, невместимо.

- Невместимо… Я могу даже интерьер пересказать. Я помню расположение очень точно. Входишь – слева стоит сундучок, ну это когда уже отец его приобрел. Отец занимался музыкой и приобрел ещё напрокат пианино «Музтрест» – такое с тяжёлыми клавишами. Это огромное пианино. Оно находилось, если войти, справа. В этой тринадцатиметровой комнатке. А слева, значит, стоял сундучок – на нём спал Ваня, он тогда ещё был не очень большой. Затем шёл шкаф. Там были наши вещи – бельё, одежда. За шкафом был диван, софа такая небольшая. На нем Митя спал. В середине стол. За пианино шла тахта, на которой спали родители. А я спал на стульях. Около шкафа и Митиного диванчика ставили три стула (у нас три стула были), и я на них спал. Как мы там проходили – я не понимаю. Но какое-то пространство оставалось. Нас же ещё купали – в каком-то корыте. Поэтому пространство какое-то было. Вот так мы и жили. И ещё кроватка Ванина, когда он был совсем маленький. Я вспоминаю терпение отца. Я как-то просыпаюсь ночью и слышу скрипы кроватки Ваниной. Отец голову закрыл одной подушкой, а другой рукой кроватку качает. Это было глубокой ночью. Я ещё подумал: когда он спит? И Ванин голос, когда он останавливается: «Качай, качай, качай!..». И отец всё продолжал качать. Я помню, что для меня это было что-то невозможное. Потому что я очень хотел спать. Когда Ваня немножко подрос, он переехал на сундучок. А когда потом мы переехали в пятиэтажный блочный дом, этот дом нам казался вообще хоромами. Три комнаты! С одной проходной, правда. И мы там жили с двенадцати-тринадцати лет. А до этого я с одного года, а Митя с двух или трёх лет, – мы жили в бараке.

А мама... Я не договорил. К ней приходили со всякими заявлениями, чтобы она написала. Со всякими проблемами. Потому что мужья многие (почти все) в этом бараке употребляли алкоголь в больших количествах. Семьи распадались, и она как-то старалась разговаривать и с теми, и с другими. Старалась восстановить семью.

- И судья, и адвокат.

- Да. Третейским судьей была. И всегда со всеми проблемами обращались именно к ней. И она как-то эти проблемы решала.

- Батюшкин портрет ещё больше вырисовывается…

- Ну потому что он всё-таки больше был похож на маму. По её энергии. Мы тоже иногда удивлялись её энергии. Ей же приходилось всегда работать – как и отцу – чтобы нас прокормить. Но на ней было ещё и всё остальное. Потому что отец – он всё-таки увлекался музыкой, он был музыкант…

- Вы знаете, я, конечно, не могу с этим спорить. Это невозможно. Но у меня такое ощущение, что батюшка необыкновенно умел молчать. Не только его запредельная энергия его характеризует, конечно; но и умение молчать. И выслушать. И тихо взять на себя какие-то немощи людей. Это никак нельзя нивелировать.

- Да. Много мы видели в своих родителях. Мама – она, конечно, была такая энергичная. И была... словоохотливая. А отец нас воспитывал – и отец Дмитрий как-то в своей проповеди даже об этом говорил – он воспитывал нас своим понятным нам отношением к любой возникшей ситуации. В детстве. В нежном детстве. Мы уже понимали, как он отнесётся к ситуации, и это действовало иногда лучше слов. А мама более эмоционально, но тоже предохраняла нас от всяких ошибок. И очень боялась всегда за нас – очень эмоционально. И за это мы и получали, собственно. Однажды, например, мы с Ваней вот что наделали: родители купили на последние семейные деньги мешок картошки, а мы с Ваней (под моим руководством, конечно, Ваня же маленький был) её излупили палкой. Ударишь по мешку – там появляется пятнышко, а нам интересно было!.. Этой же палкой я и получил тогда. Вполне за дело.

Ну а отец – он нас пальцем, конечно, не тронул. Но если когда-то и было такое (я этого не помню, но – может быть), то это было до того комично, что не только никто не обижался, а все смеялись.

- А то, что вас так назвали. Ходил слух...

- Братья Карамазовы? Ну я думаю, что это получилось случайно. Не осознанно. Потом уже в нашей юности появилась такая ассоциация. На слуху стало – «братья Карамазовы». Хотя отец Достоевского любил. В конце жизни он приобрёл его полное собрание и очень много читал. Письма Достоевского… Постоянно письма читал! Как ни придешь – он с этими письмами сидит, там же их очень много было. И вообще он очень любил литературу. И ещё мы росли... Это, конечно, тоже отразилось на характере отца Дмитрия. Отец был всё-таки радиотехник. Он сам паял приёмнички с коротковолновыми диапазонами. И часто ходил в походы (он очень любил природу). А там глушение было совсем небольшое. В Москве же, конечно, слушать было тяжело. «Би-би-си», «Немецкая волна», «Голос Америки» – это всё он слушал. И мы, вместе с ним. Конечно, мы в политике мало чего понимали. Но произвели впечатление проповеди владыки Антония и отца Василия Родзянко. Я даже голос помню. Совершенно конкретно – По «Би-би-си».

- А вообще – круг общения?..

- Круг общения был такой... Ну можно сказать, что диссидентский. Потому что лучшие друзья попали как политические в конце сороковых годов в лагерь. И довольно-таки приличные сроки отсидели до амнистии хрущёвской, до 1956 года. По семь, по шесть лет. Это всё тоже отразилось. У нас даже в бараке собиралось до двадцати человек…

- Между сундуком и пианино?

- Да. Между этой мебелью. Даже на пианино сидели, я это совершенно чётко помню. Не представляю сейчас, каким образом это происходило! Среди контингента было много художников. Писатели были, все деятели искусств. Музыканты. Они часто в четыре руки играли…

- А известные художники – это уже впоследствии были?

- Нет. И в это время были.

- Рабин?

- Нет. Рабина не было. Злотников… Я помню, что одна из его абстрактных картин висела у нас в бараке.

- Ну батюшка современному искусству очень благоволил...

- Да. Он понимал его. Он понимал, где фальшь, а где подлинное искусство. Где коммерция, а где – подлинное. Всё это он понимал и отличал, а для меня это всё было сложно. Но он и школу прошёл, и преподавал даже… В том числе и нашему двоюродному брату Василию – тот к нему ходил.

- А если перейти к жизни трёх братьев… Школа, например, чем-то запомнилась? В вашем общении?

- Ну учились мы в разных классах. Митю всегда было слышно. Его знала вся школа, конечно.

- В каком смысле?

- Ну – в таком! Он тогда уже был яркой личностью, и его знали. Знали его как «Митю». Он очень этим гордился. Он был не Дима, а именно Митя. Один Митя на всю школу. Ну так по-детски относился.

Ну что можно ещё сказать? Наша школа была типичная советская школа, и после всех этих разговоров, которые происходили на наших домашних собраниях… Они ведь довольно часто собирались. Ну в основном связаны были с именами, днями рождения моего отца. Реже – мамы. Пятое марта ещё, день смерти Сталина – день освобождения. Праздновались дни такие…

- В вашей семье праздновался день смерти Сталина?

- Ну обязательно. Это всегда праздновалось. И такие вещи, они, конечно, отразились на моём характере. Мне было тяжело видеть эту советскую действительность. И я очень переживал по этому поводу. Мите это всё было легче. Он был таких более широких взглядов, в нём была некая свобода духовная. А я был зажат, мне было тяжело. Даже учиться в этом плане мне было тяжело. В старших классах, когда я уже в математической школе учился, и он в другой школе, сорок второй, он тоже не был зажат, а я продолжал быть зажатым.

- А вот какие-то конфликты могли возникнуть?

- Были и конфликты. И драки были. Всё это было, конечно. Отец и мать были людьми очень правдивыми. Мама вообще не умела врать. Даже когда по мелочам она схитрит – скроем то, что нам не надо было знать – нам всё было понятно. Отец – он тоже не мог врать. Он просто молчал – и всё… У него было три основных занятия. Первое – на работе. Причём он выполнял работу очень, так сказать, добросовестно. Я помню последний десяток лет. У них было вредное производство – он, собственно, там и получил облучение, у них химическая лаборатория была. Из-за этого он и получил свою хроническую болезнь и гипертонию. Довольно рано, уже к годам сорока у него уже первый микроинсульт был. «Первый звонок», как он говорил. А потом когда случались проверки медицинские, всё-таки вредное производство, он всегда попадал в больницу с высоким давлением. Он его не контролировал, тонометра у нас не было. И работал он до последнего… Так вот, у него три занятия были. Музыка – на первое место я её ставлю, потому что она занимала много времени. Начиная с барака и кончая последними днями жизни. Хотя он уже меньше играл. Он всё написал, что хотел, наверное. Он писал для себя исключительно. Потом – чтение. Он любил художественную литературу. Новейшую. Потому что вращался в таком кругу литературном. И очень путешествия любил. О них много читал, потому что сам много путешествовал. Весь отдых заключался в путешествиях. С Сашей Непомнящим. И с Митей ходил, и с Ваней... И со мной. Особенно в последние годы жизни.

- Всего он прожил?

- Он прожил пятьдесят шесть лет. Я помню мы собрались на Девятое Мая. Мы любили этот праздник, а когда он стал выходным днем – тем более. Мы все пошли…

- То есть диссидентство тех времен было вполне патриотичное?

- Да, оно было очень патриотичное. Диссидентство было такое... с болью за свою Родину, я так считаю. И все эти люди были честные. Даже был такой эпизод, про который я тоже хочу рассказать. Среди этих людей, которые были друзьями моего отца, был такой человек, который очень увлекся этим диссидентством. Он тоже сидел. И тоже как все, и тоже довольно длительный период. Я не буду называть его имени. Он этим движением стал увлекаться, и над ним стали подшучивать. То есть он его продолжил даже в такие годы, когда его можно было как-то убавить. Он участвовал в каких-то движениях подпольных, которые больше уже были рассчитаны на Запад. И вот он у нас появился на какой-то праздник. И произошёл неприятный случай: он очень оскорбил одного из друзей моего отца, который тоже был лагерник, и от него как-то все отвернулись. А через некоторое время последовало ещё более такое неприятное событие, которое касалось только его. И он завязал с этой деятельностью – ему пришлось завязать, его вынудили. И от него отвернулись все абсолютно, все его друзья. Как выяснилось – кроме моего отца. Он даже просто, может быть, и не знал бы, но этот человек пришёл к нам прямо при мне. Я был один дома. И происходила эта встреча при мне. Я даже помню некоторые фразы этого человека. Отец выслушал его и как-то понял. Тот ему всё рассказал. как все происходило. Потому что его никто не хотел вообще слушать. Отец с сочувствием отнесся. Но про него никому больше не рассказал. Я просто случайно услышал этот разговор.

- Очень важно, что мы начали этот разговор с памяти родителей отца Димитрия, потому что такое трепетное отношение у него было к ним!.. Я помню – сам несколько раз слышал, как батюшка говорил: «Сегодня день памяти отца». Или: « День памяти мамы». Для него это было настолько свято и... даже не драгоценно, а бесценно. Конечно, такое воспитание, такие образы живые... Невозможно это не носить в сердце своём!

- Вот наша бабушка по отцу – она же тоже была такой ... Дедушка Николай Васильевич – он ушёл в математику очень глубоко и этим спасался каким-то образом. Правда, и Церковь-то он застал такую... Он говорил: «В церковь сейчас ходить нельзя, там поп-интерн». Так он говорил: поп-интерн. Наверное, когда ещё обновленцы были. Ведь обновленцы так просто не исчезли, когда с ними расправились в тридцатых годах. Они ещё оставались. Очевидно, он был верующим человеком, но не церковным А бабушка постоянно ходила в церковь. Она крестила и отца Димитрия. Меня же крестила тётка Елизавета, я помню даже где. Я помню даже вкус причастия… Это удивительно, конечно. До сих пор помню вкус причастия! Я до тех пор никогда такого не чувствовал.

Про моего отца ещё можно прочесть в книге прямо про него. Я, к сожалению, не принёс с собой. Её издало сестричество Елизаветинское. И там его музыка. Она, собственно, и написана из-за его музыки: к этой книге ещё прилагается диск. Она может быть и у вас.

- А Варвара Непомнящая? Это Варвара Александровна?

- Да. Она великолепно сыграла все его вещи. В такой интерпретации я даже их не слышал. Их я по-новому увидел. Представляете, когда он их сочинял, я даже над ним издевался. Над отцом. Господи, помилуй! И вообще – мы его не ценили. Вплоть до того, что таскали его на руках как ребёнка. Он только кричал: «Люда, Люда!» Спасай, то есть… Что ещё можно сказать? Мы, конечно, проказничали. Начиная с барака. Мы всегда были вместе с Митей. И гуляли. И росли, вроде, как обычные дети. Но вы понимаете, какое было окружение у нас? Там и безотцовщина была, и дети из неблагополучных семей. Скандалы постоянные – чуть ли не каждый день, иногда к нам в комнату... У нас же двери не закрывались, никогда и никуда. Там все двери были открыты в этом бараке. Я не помню никакого ключа. Иногда вваливался дядя Ваня, такой пьяный… Вваливался и падал. Такое было, я помню. Были даже такие вещи, о которых я и говорить не хочу. Чтобы не вызвать чувство тяжёлое.

- Вот Вы рассказываете – и нет никакого тяжёлого чувства. Есть просто удивление тому, как всё изменилось. Как люди изменились. И какой была близость людей и помощь, которую могли оказать соседи... Практически как родные.

- Соседи были, конечно, более близкие. Жили как в одном доме. Правда, я повторяю, контингент был... Мне казалось, что все мужики были пьяницы. Может, конечно, я ошибаюсь. Но мне так казалось. И в действительности жизнь жуткая была совершенно. Людей этих просто использовали. Видимо, и зарплата была низкая. Они выживали.

- И контролировать таких легче. По тем временам.

- Да. По прошествии стольких лет я могу их оценить. Ни в коем случае не осуждаю. Но жизнь была страшная в этом бараке. Но детство всё равно хотелось вспомнить радостно. Я это детство сравниваю с какими-то картинами Поленова. Оно всё равно было радостным, детство! Это удивительно для меня. – и тоже загадка.

- Всё внутри?

- Да. Какой-то стержень существовал. От таких наших родителей, которые нас оберегали. Они нас оберегали внутренне.

- Опыт любви?

- Опыт любви. Конечно, они любили бесконечно друг друга. Пожелать бы нынешним семьям такого! Ну а с Митей мы росли как обычные дети. Играли в войнушку, попозже – в лапту. Родители своим участием в нашем воспитании хранили нас. Мы проказничали, конечно. Но поскольку мы многодетная семья были (даже единственная в бараке, ведь уже по тем временам семьи были маленькие), то любую проказу – зажгли дымовую шашку в коридоре, например – сразу: «А, это Людины!» «Это – Людины!» – было притчей во языцех. Это про нас было, конечно. Может быть, благодаря Мите. Может быть, и я тоже участвовал в этом. Но я, скорее, как солдат. А он – руководитель. Потому что он мне казался бесконечно старше. Ну он и был вообще в детстве крупнее гораздо. Он даже на фотографиях выделялся. В пионерском лагере, например. Он – крупный. И по плечо ему все остальные. Потом мы сравнялись. Мы, конечно, и между собой дрались. Но это уже позже. Когда было место, где развернуться.

- А Иван?

- Иван был всегда гораздо меньше нас. Всегда по плечо.

- А когда он музыкой занялся?

- Когда он музыкой занялся, он был еще по грудь нам. Он в двенадцать-тринадцать лет был такой. Даже какие-то фотографии были: гитара больше его. Мы гитарой все пошли заниматься, но взяли только его. Нам предлагали духовые всякие инструменты, потому что мы были рослые такие. А Ивана взяли на гитару. И с тех пор он её из рук не выпускал. Надо отдать должное Ивану: важно постоянство! Может быть, это от отца тоже.

- А старшие классы?

- В старших классах мы учились в разных школах. То есть я о его жизни уже мало что знал. Единственное, что я могу оценить по его окружению.

- Батюшка учился в сорок второй школе. Математической…

- Да. Но она стала математической позже. Опыт математический у неё был маленький. Это была просто элитная общеобразовательная школа. Я так её воспринимаю. Занятия математикой у нас понятно откуда. Тяга к ней от деда. И мы решили вдруг, что мы все – математики. Деда в семье, конечно, все уважали. Это было недосягаемое что-то. Он нам, кстати, и помогал очень, потому что мы жили действительно бедно. Без него бы мы с трудом выжили. Отец к нему регулярно ездил... за материальной помощью. Они вообще и характерами были очень похожи. Очень близкие были люди. Я как сейчас помню: отец стоит около Николая Васильевича и обязательно с книжкой какой-то. У него была большая библиотека, несколько тысяч томов. В основном, конечно, математика. И он что-то для себя читает. Он был, конечно, очень любознательным человеком, отец наш.

- Но отец Димитрий в себе эту тягу к математике...

- ...быстро подавил. Я – дольше, мне нравилась математика. Появился к ней вкус, когда я начал ей заниматься. Но я как-то так занимался ей... наивно. То есть я не любил до конца доводить решение. Но это уже обо мне. Это сыграло для меня потом отрицательную роль.

- Но вот батюшка подавил в себе любовь к математике, как Вы сказали. И что заняло это место?

- Он понял свое предназначение. Хотя он в проповеди говорил, что ему контингент людей не понравился, с которыми нужно будет учиться. Может быть и так. Но мне кажется, что он понял, что это не его. А у него такой взгляд всегда был… Он был человеком искусства всё-таки. Литература, искусство. Музыка, конечно, в меньшей степени – но тоже он её понимал. Но больше, конечно, изобразительное искусство. Он интересовался им очень всегда. У него был и вкус. Я помню, он ещё в дошкольном детстве такие кораблики интересные мастерил! Уже тогда…

- А образование?

- Во дворце пионеров. Мы с ним ходили. У него не было художественного образования, но несмотря на это он брал уроки у Злотникова. А регулярного – не было. У него педагогический был дар. Всё это дало ему такую возможность и желание поступить в педагогический институт на художественно-графическое отделение, на которое поступить было очень непросто, особенно на это отделение. И вот там он получил уже регулярное образование. Но я хочу сказать, что он уже и до этого рисовал, у нас сохранились пейзажи его… Это всё перевесило. Но всё-таки я хочу сказать, что есть некая параллель его юности... Я прочёл недавно житие Амвросия Оптинского. Он был, оказывается, очень весёлым человеком и душой компании.

- Его прибаутки...

- Да, его прибаутки все знают. Но вот до принятия монашества он всех смешил, рассказывал анекдоты. Может быть – даже подтрунивал. Вот такой был и наш отец Дмитрий. Он был душой компании, где бы он ни появлялся. Конечно, анекдоты он приносил ещё и из семинарии – он всегда приходил с анекдотом!

- До семинарии нам ещё надо дойти в нашем повествовании...

- Да. До семинарии он участвовал в таких богемных (он меня приглашал только иногда, потому что я не был таким) представлениях. И он всегда был на первых ролях. Его все очень любили, слушали. Всегда был смех, подтрунивание. Хотя эта его такая ирония (которая у нашего папы тоже была – такая лёгкая) была более... ну не сарказм, но такая... добрая, но ирония. Он всегда подтрунивал, подшучивал. Даже мне иногда казалось, что он издевается. Из-за этого и возникали драки. Я по дурости своей обижался. Потом, конечно, я извлекал из них пользу – но гораздо позже. Просто смотрел на себя более внимательно, вот и всё.

- К Церкви батюшка пришел тоже на Ваших глазах?

- На моих глазах было то, что он начал к старцам ездить. Сначала – к отцу Тавриону.

- То есть первый опыт был, когда вы учились в разных школах?

- Нет, когда мы учились в разных школах, мне это было неведомо. Но были разговоры такие на тему религии. Они были у нас очень рано. И Евангелие у нас появилось тоже рано. Я помню его. Я не скажу, что я его всё прочел, – мне было непонятно. Но некоторые главы я читал и помню. Мама просто этими главами пользовалась, когда в чём-то нас хотела обличить или наставить. Еще с детства я помню её слова: не судите, да не судимы будете. И подобное.

- А как это сочеталось со слушанием Владыки Василия или Владыки Антония?

- Ну это мы были уже в таком возрасте, когда мы кое-что понимали. И для нас это было... Для меня, по крайней мере, лично (я не знаю, что у отца Дмитрия происходило в душе) – для меня это было такое откровение. Проповедей же мы никогда не слышали. В Церковь, если мы уже позже ходили, то только на Пасху. И то нас не пускали комсомольские кордоны. Но мы с Митей ходили святить куличи. В субботу всех пускали, и мы могли так попасть в церковь. Но это не было ещё воцерковление. И когда слушали Владыку Василия, я, конечно, мало чего понимал. Но какие-то слова доходили до меня. Безусловно, я даже вспомнить не могу, о чём. Но это всё было. И эта речь – она была так непохожа на всё, что происходило вокруг! И потом – это же радио. Оно совсем по-другому воспринималось.

- Глоток свободы...

- Да. Это такой глоток свободы. Эта инаковость – она воспринималась очень положительно. И отец Дмитрий это, конечно, слышал всё. Он сказал, что он прочёл Евангелие. Я за себя так сказать не могу. Для меня это было очень ново и непонятно. Но некоторые вещи я, конечно, прочёл. Тем более, что Евангелие, как я помню, было с параллельным текстом на русском.

- То есть уже батюшка на Вас повлиял, и тогда уже Вы прочли?

- Да. Конечно, забегая вперед, скажу: он меня воцерковлял. Без него я не знаю, что со мной было бы. Был бы я сейчас женат, я тоже не знаю. Этого я ничего не знаю и в этом сильно не уверен.

- Но он остался душой компании. Семейной уж точно.

- Да, его все любили, в том числе и я. Вплоть до ревности. Когда он стал священником, я понял, что я уже его потерял в каком-то смысле… Эгоистично! Потому что с ним было очень интересно и весело. Ну хорошо с ним было! Как еще сказать? Таких друзей у меня больше не было.

- Я помню, как вы идёте по берегу Можайского водохранилища, он Вас обнимает… Это просто стоит перед глазами.

- Ну я любил его. Как отца своего. Когда отец умер, я не мог отойди очень долго. Очень долго. Первое время я вообще не представлял, как я буду жить…

- Дорогие братья и сестры. Надеюсь, рассказ Алексея Николаевича вас тронул, заинтересовал. И мы, конечно, продолжим нашу встречу. И надеемся узнать уже побольше о времени зрелости... зрелости христианской, о которой тоже Алексей Николаевич может много нам поведать, из жизни дорогого батюшки Димитрия.

- Ну я надеюсь. Спаси Господи за доверие.


Дорогие братья и сестры! Наш мультиблог существует только благодаря вашей поддержке. Мы очень нуждаемся в вашей помощи для продолжения этого проекта. Помочь проекту
Комментарии.

    Один комментарий

    1. ElenaP:

      Спаси Вас, Господи, Алексей Николаевич за такой интересный рассказ и очень трогательные воспоминания об отце Димитрии. Благодарим вас за счастливую и радостную новость о рождении Мишеньки!! Прекрасная рубрика в память о дорогом батюшке, спасибо, отец Илья!

    Написать комментарий

    Вы должны войти как зарегистрированный посетитель, чтобы оставить комментарий.